Ёлка — Интервью: Я попсовая певица и не вижу в этом ничего зазорного (Дорн) (2013 г.) [INFO Sekira Bro.]

Ёлка — Интервью: Я попсовая певица и не вижу в этом ничего зазорного (Дорн) (2013 г.) [INFO Sekira Bro.]

Ей удалось сделать невозможное — русскую поп-музыку, одинаково любимую народом и музыкальными критиками.
Выпустив два года назад один из главных хитов 2011 года «Прованс», Елка стреляет хитами наповал: «Около тебя», «На большом воздушном шаре» и «Цепи-ленты» — песни, крепко осевшие в теле- и радиочартах, за которые при этом нисколько не стыдно. Редактор Interview Армас Викстрем свел Елку с другой надеждой поп-музыки — Иваном Дорном — прямо накануне концерта памяти Михея, где оба принимали участие.

ЕЛКА: Привет, золотой! Знаешь, Вань, я же недавно была на твоем концерте.

ДОРН: Да ладно?

ЕЛКА: Ага, на «Новой волне». Мы всей честной компанией поехали в клуб на концерт Вани Дорна. Вообще люблю клубы за атмосферу: ты видишь все эти глаза, чувствуешь, какую реакцию вызывает та или иная песня. А большой зал, особенно с сидячими местами, — это совсем другое дело. Хочется тоже вытащить табуретку и сесть напротив: «Ну, рассказывайте».

ДОРН: Я же тогда, на «Новой волне», еще и ведущим был. Важные люди попросили. Но мне не понравилось, больше не хочу. Так что я потом подошел, сказал: «Больше не просите меня, пожалуйста».

ЕЛКА: «Отпустите, у меня нога болит…» (Смеется.) Я два раза была ведущей, но я так, просто украшение. Потому что я шучу шутки и сама над ними громко хохочу. Это мой конек: очень люблю пошутить, поржать, в соплях уйти, вернуться и потом выбить себе микрофоном зуб. Вообще мне кажется, люди нашей профессии должны осознавать, что все мы клоуны в хорошем смысле слова. Для себя я это очень четко поняла: ты просто делаешь так, чтобы люди на час-полтора забыли о плохом, подумали, что они все могут и чудеса случаются. И ты им: «Спасибо, что пришел! А теперь иди домой уроки делать».

ДОРН: Так, хорошо, а сегодня ты что петь будешь?

ЕЛКА: «Суку-любовь». Тут я не стала оригинальничать. Это был мой первый выход на большую сцену — на вечере памяти Михея, человека, который первым популяризировал ломаный ритм и слабую долю. Это большая честь, но и большое испытание — у меня тогда оставалось много вопросов к самой себе. В жизни ты можешь быть мнительным, вечно сомневающимся человеком, но если хоть капельку сомневаешься на сцене, тебе никто не поверит. Михей же был очень искренним, все, кто его знал, говорили, что он был как ребенок. А в наше время это не такой уж плюс. С другой стороны — как же круто! Ведь когда ты взрослеешь, ты черствеешь, становишься циником. Поэтому ощущение ребенка надо в себе культивировать. Мне вот долго было 14.

ДОРН: А сколько тебе сейчас?

ЕЛКА: 30.

ДОРН: Нет, ну сколько прямо сейчас?

ЕЛКА: Может, 23. Когда устаю, то 26.

ДОРН: У меня сейчас внутренний возраст и реальный почти совпадают: мне 25, а чувствую я себя как раз на 23. Так что мы одногодки.

ЕЛКА: Да ты ведешь себя как 12-летний! Не говоришь себе: «Так, Ваня, надо быть серьезнее. Такое мероприятие! Какие люди в зале!» Наоборот, вечно дурачишься. Вот это желание похулиганить, упереть варенье — оно очень важно. А я на сцене достаточно статичная, петь и прыгать одновременно, как ты, не умею.

ДОРН: Да я сам недавно научился.

ЕЛКА: Вообще-то я скорее мурлыка. (Смеется.) Но если на пластинках у меня все очень спокойно и культурно, то на концертах мы с музыкантами отрываемся по полной.

ДОРН: Я почему-то сразу представил живую программу, как у Эрики Баду.

ЕЛКА: Кстати, похоже: у меня все музыканты из нового «джазья». Сейчас мы подготовили программу «Негромкий концерт» — не то чтобы акустика, но сыграно все исключительно на живых инструментах. Песню «Прованс» вообще наизнанку вывернули.

ВИКСТРЕМ: Музыканты, наверное, уже не очень любят играть эту песню?

ЕЛКА: Музыканты очень любят меня — и прекрасно понимают, что на сцене им можно экспериментировать как угодно, у меня нет рамок вроде: «Ты это не играй, это люди не поймут!» Все люди поймут, ничего страшного. Поломаются и поймут! (Смеется.) Я свои песни искренне люблю — все до единой. И спокойно себя называю поп-артистом. Это ведь поп, самый что ни на есть. Нужно, чтобы поп-музыка перестала быть ругательством, и я хочу доказать, что ее можно делать хорошо.

ДОРН: У меня есть фраза: «Вокруг все джази, фанки, хип-хоп, хоп-хип, надеюсь, вы простите то, что я попсовый тип».

ЕЛКА: Ну реально, да, я поп-певица и не вижу в этом ничего зазорного. Потому что публику можно потихонечку подтягивать к интересной музыке, даже путем каких-то хитростей. Хиты — это и есть такие крючочки. Я обманываю людей. (Смеется.) Они приходят ради песен, услышанных на радио, а мы им живую музыку вдариваем. Самый популярный вопрос последних времен: «Ты теперь такая массовая. А как же андеграунд? Как же эксперименты?» Да я сейчас могу позволить себе любые эксперименты, на которые раньше попросту не было ресурсов. Когда-то давно — да, я носила широкие штаны и кеды, была лысая, слушала рэп и R’n’B. Теперь я выросла, хочу быть красивой и иметь больше одного платья. Внутри я все равно панк, но иногда хочется побыть чуть-чуть девочкой. Just a little bit. (Смеется.)

ДОРН: Мне кажется, настоящие подпольные исполнители никогда не говорят о себе: «Я андеграунд!» Это просто такое выгодное оправдание. Я вот изначально хотел быть андеграундным артистом, именно поэтому я написал «Стыцамен» — и на тебе!

ЕЛКА (смеется): Да, оправдание тому, что где-то что-то не получилось. Ну какой смысл в том, чтобы написать песню и не хотеть, чтобы все ее потом слушали?!

ДОРН: Как раз песнями каждый сам фильтрует свою публику.

ЕЛКА: Вот в Москве много невероятно талантливых ребят, но они не хотят идти в поп по причине своей бескомпромиссности, понимаешь? В этом нет особой проблемы, ломать себя не надо. Не любить то, чем занимаешься, — это для меня гробовая доска. Но глупость большого количества моих коллег состоит в том, что они считают публику примитивной. И в этой ситуации виновата вся индустрия — когда люди с радио этим ребятам объясняют: «Человек пришел с работы уставший, хочет послушать простую музыку». Но ведь в простой музыке тоже можно что-то сказать! Простая — не значит примитивная! Она может быть светлой, прозрачной и при этом не иметь ничего общего с привычной жвачкой. Я стараюсь балансировать на этой опасной грани между простотой и сложностью.

ВИКСТРЕМ: А что ты думаешь о музыкантах и группах, которые изначально поют на английском?

ЕЛКА: Лично я просто не могу прочувствовать песню на английском языке. Я думаю русскими словами. Артистов, которые вообще отказались от русского языка, мне сложно понять. Ради чего? «Сейчас быстренько в Химках допою — и покорять Запад!» (Смеется.) Так, что ли? Мне кажется, что там и без нас все замечательно, этого добра навалом. Зато я ищу хорошие песни на украинском — это удивительно напевный, лиричный язык, он требует глубины, а не поделок про «дождик колючий»…

ВИКСТРЕМ: Как думаешь, в чем секрет успеха украинских музыкантов в России? Почему большинство качественных поп-артистов — украинцы?

ЕЛКА: Мне кажется, что этот тезис слегка преувеличен, мы же все родились в одной стране.

ДОРН: Но почему в России такого нет?

ЕЛКА: Слушай, ну нельзя сказать, что в Украине больше крутых музыкантов.

ДОРН: Можно.

ЕЛКА: Думаешь? Допустим, все дело в том, что Украина чуть ближе к Западу чисто территориально. Например, в моем родном Ужгороде ловило пять иностранных радиостанций: венгерские, словацкие… По словацкому Rock FM ночами крутили многочасовые джазовые программы, мой папа — великий человек — записывал их на бобины, и потом мы их вместе слушали. А может, дело в том, что мы просто классные? (Смеется.)

ДОРН: Или в том, что у нас демократия? Мы же свободнее во всем — и в музыкальном плане тоже. А в России все обусловлено пресловутым форматом, говоря откровенно — музыкальной мафией.

ЕЛКА: Ну согласись, это уже не играет такой серьезной роли, как десять лет назад. Будущее — за интернетом. О’кей, пока народ доверяет радио и ТВ, можно сделать так, чтобы твоя песня ротировалась 40 миллионов раз в день — и она навяжется людям, залезет в подкорку, но они тебя не полюбят. Любовь так не завоевать.

ДОРН: Ой, смотри, снег пошел!

ЕЛКА: Да? (Оборачивается к окну.)

ДОРН (берет печеньку с тарелки Елки): Ты вот про отца своего рассказывала. Эта любовь к музыке — от него?

ЕЛКА: И от мамы тоже. Меня в семь лет даже в музыкальную школу привели, но там была какая-то тетя страшная, я ее испугалась. Так и не срослось.

ДОРН: А я оказался меж двух огней. Меня отвели в кабинет к преподавателю по классу фортепиано. Захожу — злая тетя, разворачиваюсь, а мама еще страшнее. (Смеются.) И я такой: «Ну, ладно». И гаммы я под мамин ремень играл…

ЕЛКА: У меня очень мягкие родители. «Доченька, пожалуйста, ты же такая умничка. Давай без троечек». (Смеется.) Но у меня же в 14 лет начался КВН! Наша команда взяла кубок Украины. Я говорю: «Мама, какая химия?! У меня кубок!!!» И так КВН стал моими университетами: уверена, что 90 % того, что я умею, именно оттуда. Помимо выступлений мы халтурили в ночных клубах в Затоке, под Одессой. Работать в пять часов утра перед пьяными людьми на плохой аппаратуре, выкручиваться из любых ситуаций, отвечать что-то огромному дяде, который уже замахивается на тебя розочкой из только что разбитой бутылки шампанского, — все это бесценный опыт.

ДОРН: Охренеть.

ЕЛКА: Тогда, в 14 лет, я и звездной болезнью переболела — после того как вернулась в Ужгород с кубком. Правда, был рецидив, когда по MTV в шесть утра показали мой первый клип «Город обмана» — на следующий день я спускалась на эскалаторе в метро совсем другим человеком. Как Джоуи в «Друзьях»: «Вы меня не знаете, но это я».

ВИКСТРЕМ: Ты же еще была судьей на украинском шоу талантов «X-фактор». Думаешь, эта система работает? Ваня вот пробовался на «Фабрику звезд», его не взяли, но он пробился сам по себе.

ЕЛКА: Лично у меня никогда не возникало желания прийти на какой-то кастинг. Я была сложным ребенком: «А кто эти люди, которые будут меня судить?!» Те, кто рос на другой музыке, совсем не рубят в том, что люблю я, будут говорить мне, что умею, а что нет? Но после двух лет отсидки на шоу я стала спокойней к этому относиться: в конце концов, для человека без связей и денег это может быть дорожкой к успеху. Если у тебя есть мозги, ты сумеешь грамотно распорядиться свалившейся за два месяца популярностью. Впрочем, большинство из них едва ли представляют, что их ждет. В рамках шоу они сидят в домике — чик-чирик, — готовят номера, выходят на сцену, а потом выпархивают на улицу и понимают, что их узнает каждая собака. Думают, что это навсегда. Но эта популярность — лишь аванс, который нужно отрабатывать каждодневно. Ведь в следующем году выйдет новый сезон программы — и по телевизору будут крутить какого-то другого классного чувака.

ДОРН: Знаешь, раньше я цеплялся за взгляды, чтобы они узнали во мне кого-нибудь. Когда люди первый раз начинали шептаться, я думал: они шепчутся, потому что я на них долго смотрю или потому что они меня узнали?

ЕЛКА: Узнавание — не всегда радость. Вот когда ты стоишь за анализами в поликлинике, ты же не хочешь, чтобы с тобой фотографировались. В такие моменты чувствуешь себя обезьянкой в зоопарке. Крымское побережье, пять гривен.

ДОРН: Есть такие, которые в принципе не оставляют тебе никаких шансов. Они сразу подходят, руку тебе на плечо, типа, дергаться вообще не вариант: «Сидеть!» (Смеются.) И потом еще говорят: «Чувак, а в чем проблема? Это твоя работа. Ты знал, куда идешь».

ЕЛКА: Ко мне в аэропорту недавно подошел малек, лет семь девочке: «Здравствуйте, моя бабушка очень любит ваше творчество, можно для нее автограф?» Я говорю: «Конечно». Она вытаскивает ручку, раскрывает книжку — и вдруг: «Ой, извините, а вы Елка или Ваенга?»

ДОРН: А, черт! (Смеется.)

ЕЛКА: Я ее спросила: «А ты у кого больше автограф хочешь? Я и за Елену могу». Если бабушке приятно будет, почему бы не порадовать человека?

Sekira Bro. : http://vkontakte.ru/sekirabro

http://sekirabro.promodj.ru/

inn-t.ru
kazmetall.com